История одного побега. Часть третья. 18+



Я лежала в красивом кожаном кресле, запрокинув голову назад и уставившись через оконное стекло на бесконечное голубое небо. Очень быстро проносился по его лицу белоснежный дым невидимого глазу огня. Я чувствовала, как заходящее солнце копошится в моих волосах, а по щеке ползёт та самая слеза, одна единственная, которую я позволяю себе каждый день. Каждый день – десятки улыбок и одна единственная слеза. 
 
Где-то очень высоко на скорости девятьсот километров в час пронёсся самолёт, и разрезал моё небо тонкой реактивной полосой на две части. Красивая молодая пара мчится в нём навстречу своей невероятной судьбе. Девушка всегда очень боялась перелётов, но сейчас её спутник боится этого куда больше, и поэтому она крепко сжимает в своих маленьких ручках его ледяные дрожащие пальцы и, прижавшись к нему всем телом, тихо шепчет ему на ухо: «Посмотри, мы летим над каким-то грустным городом… Он провожает нас взглядом и, наверное, очень завидует нашему счастью. Ведь мы летим на юг! Мы летим навстречу вечному горячему солнцу, мы будем целоваться и пить итальянское вино. Мы с тобой никогда не умрём».   Юноша впивается губами в её маленькие ручки и отвечает: «С тобой мне не страшно даже умереть, детка… Самое прекрасное, что могло произойти со мной в этой жизни, уже произошло. Ты рядом… А всё прочее не важно теперь». 

Их самолёт благополучно приземлится, потревожив рёвом мотора лишь зелёную гладь травы, окружившую взлётную полосу с обеих сторон. Они купят блестящую дорогую машину и под самую модную музыку, гремящую из колонок, уедут в неизвестном направлении. Они будут держаться за руки и даже не откроют карту, чтоб проложить маршрут. Мой бледный лоб исказила мимолётная морщинка боли – они разрезали моё голубое небо тонкой реактивной полосой на две части.

Он, такой красивый и задумчивый будто, поглаживая пальцами руль, глядит на дорогу. Они проехали уже не одну сотню километров, замёрзли в Германии, немного согрелись, но чуть не поссорились в Австрии, напились виски где-то ещё, переночевали в горном отеле, и, закусив утренними круассанами, теперь двигались через Альпийские горы в Италию.

Она смотрела на него, на аккуратные черты его бледного сосредоточенного лица, на его мягкие пухлые губы, на густые тёмно-русые волосы его и руки, те самые, что недавно крепко сжимали её грудь и шею, забирались в самые жаркие места её тела... Внизу живота начинал гореть сумасшедший огонь, учащалось дыхание, и становилось влажно... Всё расплывалось в этой влаге, растворялось, всё, кроме острой боли где-то под сердцем. "Вожделение. Вспышка. Страсть. Вспышка. Любовь. Вспышка. Счастье... у нашей книги тоже будет мрачный финал. Запоминай. Фотографируй меня на память... Фотографируй меня сейчас..." - размышляла она в своей маленькой хорошенькой голове, стягивая с себя одежду. По мере приближения к Италии становилось всё жарче.
- О чём ты думаешь, Птичка? - спросила она своего спутника, перегнувшись через сиденье и облокотившись на его колено.
- О тебе. О чём же ещё могу я думать теперь... Птичка...
- И что же ты думаешь обо мне?
- Я думаю, что ты идеальная женщина. Таких как ты не бывает. Это всё мираж, который вот-вот растворится...
- Ну... если ты будешь так быстро ехать, то он в самом деле может раствориться раньше времени... - она улыбалась.
- Вовсе не быстро. Двести километров в час. Для такой машины это просто ерунда.
Она гладила его колени и край толстого кожаного ремня. Изящные демоны танцевали в её захмелевших глазах тарантеллу. Когда происходило подобное, она могла не двигаться вовсе, но ни один мужчина не остался бы равнодушным к этому танцу в тени её ресниц, к этому жару, исходящему от её хрупкого юного тела, к этому фатальному сумасшествию её желаний.
- Вот... вот сейчас видимо всё и произойдёт - тихо сказал он, не отводя взгляда от дороги.
- О чём ты?
- О миражах, которые растворяются прежде времени.
- Сегодня этого не случится. Я знаю.
- Что ты делаешь?
Под её ладонью рвалась на свободу его плоть, твердела всё больше, заставляя жалобно скрежетать толстую молнию. Вскоре девушка расстегнула её и с очевидной сноровкой быстро вытащила узника наружу.
- Привет... давно не виделись... - мурлыкнула она.
- Мне кажется, ты видишься с ним чаще, чем со мной. Я начинаю ревновать, - сказал молодой человек. В его голосе послышалась характерная слабость и дрожь, - Что ты делаешь?
Она ничего не ответила. Она опустила голову и полностью обхватила его внушительных размеров орган своим прелестным ротиком, накрашенным клубничной гигиенической помадой. Она всегда так делала, когда хотела сказать "я люблю тебя" или что-то ещё более сентиментальное. Это же была идеальная женщина.

   Машина продолжала нестись на огромной скорости по солнечному итальянскому автобану, оставляя позади живописные альпийские вершины. Юноша по-прежнему жал на педаль газа, лишь немного откинувшись на комфортабельной спинке водительского сиденья.  Она слушала его дыхание. Иногда он издавал очень тихие, нежные, даже немного женственные стоны, которые были для неё прекрасней всякой музыки. Эти стоны и ровный гул мощного двигателя железного монстра, летящего в рай. Из-под облегающих её красивую круглую задницу штанишек виднелась вкусная полоска загорелой тонкой поясницы. По горячей влажной коже его эрегированного члена танцевали тарантеллу её маленькие ручки. Вьющиеся распущенные волосы девушки колыхались в такт движениям её головы. Упоительное зрелище. Она делала то, что умела делать лучше всех на свете. Ещё лучше она умела разве что предсказывать тривиальные финалы самых занимательных историй. Любовь. Вспышка. Счастье. Вспышка...   Глоток…
- А ты знаешь, почему тарантелла называется тарантеллой? - спросила она своего спутника, облокотившись о его плечо и попивая через трубочку холодный апельсиновый сок, только что купленный на заправке.
- Нет. Почему? - на самом деле ему было наплевать. До Венеции оставался какой-нибудь час пути, на улице было неимоверно жарко, он стоял и курил сигару, чувствуя себя счастливым.
- Когда тарантул кусал кого-нибудь прежде, несмышлёные аборигены устраивали безумные пляски до потери пульса, чтобы в летнем зное вместе с потом из их крови вышел смертельный яд... Они танцевали сутки напролёт, а потом валились с ног. Иногда танец спасал им жизнь.
- Ты самая лучшая, Птичка...
Она рассмеялась и, ничего не ответив, пошла к машине, лёгкая и солнечная, как ветер с Адриатики, легкомысленная и сумасшедшая, как южный вечер после терпкого кьянти. 

Она начинала меня раздражать. Отложив свой рассказ, я вышла на кухню и заварила себе чай. Тишину нарушало лишь равномерное тиканье часов и старый протёкший кран, тоскливо капающий всякие несколько секунд в невымытое со вчерашнего дня блюдце из-под каши. Ни в одном краю земли никто не набирал сейчас мой незамысловатый номер, никто нигде меня не ждал,   я никому ничего не была должна. Роскошная свобода и независимость, за которую сражаются все глупцы, стояла у подоконника и таращилась на небо. Она делала это часто, потому что небо напоминало ей глаза какого-то мальчишки, которого она прежде любила. Его глаза были голубыми,   а наружные их уголки были немного опущены вниз, поэтому он всегда казался грустным и уставшим. Наверное, она любила его за грусть и усталость. 

Путешественники оставили свою новую блестящую машину на самой крыше многоэтажной стоянки и переправились через Гранд Канал в центр вечно тонущего и вечно непотопляемого города. Они бывали здесь много раз, но ещё ни разу не случалось им быть здесь вдвоём.   

  Без особого труда они сняли просторный номер в хорошей гостинице, оставили в нём свои немногочисленные вещи и отправились на поиски ресторана. На самом деле всё решается без особого труда, если ты молод, богат, красив и говоришь на нескольких языках.
  - Почему тебе постоянно кто-то пишет сообщения? – спросил он, допивая очередной бокал красного сухого вина и теребя зубочисткой кусочки разносортного сыра, разложенные на большой тарелке. Приближался вечер. Уличные музыканты негромко играли прославленные мелодии Нино Рота. 
- Это просто мои друзья, - ответила она.
  - И все твои друзья – мужчины. Не бывает так много друзей-мужчин. Не бывает так много друзей. Ты сама говорила мне об этом.
  - В действительности вовсе не все они являются моими друзьями. К тому же не все они мужчины…
  - Но ты всегда отвечаешь… Почему ты всегда отвечаешь…
Она улыбнулась и убрала мобильный телефон в сумочку, ничего не возразив.   - Прости… Я просто не имею права упрекать тебя, пока сам не решил вопрос со своей официальной пассией. На самом деле для себя я уже давно всё решил, мне просто нужно чуть больше времени. 
- Я тебя вовсе не тороплю. Сейчас нам хорошо вместе, и это самое главное. Кто знает, что будет дальше…

  Разве могла сказать что-то иное идеальная женщина. Идеальная женщина говорит именно то, что хотел бы услышать от неё мужчина, и что особенно изумительно, она делает это искренне. Я знаю, что будет дальше! Я знаю, что будет завтра, послезавтра и даже многие годы спустя. Слышишь меня, безмозглая дура? Это я размазываю тушь у тебя под глазами, я пускаю стрелку по твоим ажурным чулкам, выскакиваю прыщом на твоём кукольном носике и заливаю твои ноги менструальной кровью в самый неподходящий момент. Это я разбиваю твоё стеклянное сердце и швыряю тебя обратно вниз, едва ты успеваешь набрать высоту… Слышишь меня? 

  - О чём ты загрустила, моя милая Птичка? – спросил он, взяв её за руку. 
- Ни о чём. Разве я могу грустить в такой вечер. Я просто слушаю… как играют музыканты. Я просто немножко пьяна…
  - Пойдём. Попробуем потеряться в этом прекрасном городе.
  - Я бы хотела потеряться и не найтись никогда! – она вспорхнула из-за столика кафе, рассмеялась и побежала прочь в тёмные лабиринты венецианских улиц и каналов. Он направился следом.   

Днём этот город кишит туристами со всех сторон света, он говорит, смеётся и думает на самых разных языках. Поют свои песни жгучие итальянские гондольеры, отборные красавцы строго из местного населения, они услаждают мохнатые уши японцев или русских. В то время как все прочие национальности скупают недорогие маленькие сувениры из муранского стекла, вышеупомянутые господа заполняют собой бутики Гучи и Луи Веттон. Когда же на Венецию опускаются сумерки, то все эти люди грузятся на пароходики и торопливо покидают её. Становится темно и удивительно тихо. Чтобы понять, что такое настоящая тишина, несомненно стоит остаться в Венеции на ночь.    

Двое пьяных молодых бездельников нарушали покой утопающего города своими шагами и смехом, эхом отзывающимся под арочными сводами и теряющимся в узких улицах. Заблудиться здесь было не сложно. Пройдя пару кварталов от площади Сан Марко, они тут же очутились в совершенно глухом тупике, а, постаравшись вернуться обратно к площади, уже не обнаружили её там, где она была прежде. Старые полусгнившие домики, маленькие мосты, облепленные зелёной тиной, светящиеся витрины закрытых лавочек, в которых стояли бесподобные фарфоровые куклы – всё это напоминало декорации к фильму, казалось картонным и ненастоящим. То и дело под ногами пробегала бесстрашная жирная крыса и молниеносно скрывалась в темноте. 
- Пойдём туда, где пробежит крыса… - сказала она. Она знала, чего хочет. Она и до сих пор хочет то же самое.
  - Достойный ориентир, - его ладонь чувствовала упругую гладкость девичьих бёдер и вновь поднималась вверх. Здесь имел место какой-то тайный безмолвный сговор.   Бесстрашные крысы привели их в очередной тупик – будто бы крошечный дворик – едва ли шире джакузи в его загородном доме, дворик, в который, тем не менее, выходило несколько окон.

   Там он довольно грубо развернул девушку к себе спиной и прижал её к стене. Он вообще был грубым и бесцеремонным… Таким, какими бывают, наверное, все баловни судьбы и любимчики женщин. Спустя мгновение его пальцы уже забрались под крошечные трусики, мокрые насквозь, и проскользнули в её горячее трепещущее тело. Впрочем, он вовсе не собирался доставлять удовольствие своей спутнице. Удостоверившись, что та вполне готова принять в себя его орудие, он незамедлительно пронзил её – резким ударом в промежность, от которого хорошенькое личико девушки буквально размазалось по грязной холодной стене и исказилось от боли. Он не видел этого. Она молчала. Он хватал её то за смуглые плечи, то за ягодицы, сжимавшиеся в его руках как гутаперчивые, и долбил её сзади, как какую-нибудь одноразовую игрушку, которую не страшно сломать. От каждого прикосновения его пальцев на коже девушки выступали красные пятна, всё её хрупкое тело – меньше его тела, быть может, в два раза – сотрясалось от сильных ударов. Прикусывая нижнюю губу до крови, она молчала. Вспомнив, как преодолевала физическую боль прежде, она пыталась представить, что её тело заканчивается где-то на уровне поясницы, и того, что происходит у неё между ног, просто не существует, потому что у неё вовсе нет ног. Тогда он начал её душить. Алкогольный дурман, острая боль внизу живота, серые стены, окна, его громкое дыхание и звон в ушах – всё закрутилось в безумном круговороте и отступило во мрак и тишину. Возможно, она просто отключилась. Неизвестно, сколько прошло времени, но когда девушка пришла в себя, её мучитель всё ещё стоял сзади, практически держа её на весу. Теперь он двигался медленно и аккуратно.   

   Ему нравилось чувствовать, как скользят её горячие половые губы по члену, растягиваются и облизывают его, когда тот входит вглубь, как пульсирует мягкое нутро девушки, робко и беспомощно сжимаясь, словно пытаясь выдавить из себя незваного гостя. Бесполезно. Он практически выходил из неё, но тут же нырял вновь, с удовольствием слушая жалобные влажные звуки её тела. Долго и медленно… Она таяла в его руках.   
- Как ты, детка?   - спросил он, иронично улыбаясь, склонившись к её голове и мягко проводя пальцами по её волосам.
- Лучше всех… - прозвучал её сдавленный ответ. Что ещё могла сказать идеальная женщина, стоящая в такой позе с широко расставленными ногами, пронзённая до самого сердца неустанным реактивным чудовищем. Поразительно, но и теперь она говорила правду.
- Рад слышать. Ты крепко держишься?
- Да…
- Тогда выходим на финишную прямую.
- Ох… - тихо простонала она в изнеможении. Внутри же её прогремело душераздирающее «Боже!». Она знала, какой неимоверно длинной могла оказаться эта финишная прямая.
Он схватил её за волосы и принялся раздирать её несчастные органы с такой силой, будто до этого пару вечностей безмятежно отдыхал в пуританстве. Скользкая влага ползла по внутренней стороне её бёдер вниз и остывала где-то на уровне колен. Болезненный румянец и испарина сделали красивое лицо девушки просто божественным. Он этого не видел. Она же думала о том, что не плохо бы сейчас упасть замертво к его ногам, именно сейчас, молодой, пьяной, истерзанной его безжалостной любовью, упасть на гостеприимную землю маленькой Венеции… Она думала о том, что где-то здесь похоронен великий Бродский, и евреи всего мира по сей день приносят на его ухоженную могилу камешки. Ей не нужны камешки. Ей просто хотелось упасть к ногам своего мучителя и перестать дышать, но я напишу для неё совсем иную судьбу.    

Не то что бы я сжалилась над ней сейчас. Нет. Возможно, улыбнулась устало, представляя, как она стоит там у стенки и шатается на высоких каблуках, пытаясь натянуть крошечные трусики обратно на свой исцарапанный зад. Он застёгивает джинсы, звеня пряжкой ремня, и целует её как ни в чём не бывало в разодранные до крови губы. Бесшумный и безумный роман их прервётся ненадолго, потому что я вполне удовлетворена. Мне необходимо отдохнуть, сделать глоток чая, выкурить сигарету… Может быть, я даже усну, пока не превратилась в текст окончательно. Мне приснятся голубые, как небо, глаза того мальчишки, которого когда-то любила… Мисс Независимость, Рабыня Собственной Свободы, непризнанный Гений Сублимации, её Величество Королева Онанистов всея Руси. 

Взошло и опустилось вновь солнце, утопилось, грузно булькнув за остроконечность перекошенных крыш. Никто не заметил моего отсутствия, никто не придал значения моему бесшумному, почти бестелесному возвращению. Это прекрасно. Это означает, что все счастливы.
  - Представь себе, что ты какой-нибудь барон…
  - Я и есть барон, Птичка. 
- Ну нет. Какой-нибудь средневековый граф, знатный вельможа, быть может, отправляешься на роскошный бал-маскарад в сопровождении своей дамы сердца. На тебе длинный плащ из синего бархата, виднеются из-под него белоснежные манжетки, а твои великолепные длинные волосы украшает широкополая шляпа! Ты же хочешь понравиться своей даме сердца…
- Конечно, хочу, - улыбается он.
- Ты рассказываешь ей о том, как устал от одиночества в своём замке, как не хватает в твоей суетной жизни высоких чувств, сам же, разумеется, мечтаешь поскорей раздвинуть очаровательной спутнице ножки и зарыться в её ароматных прелестях… 
- Да, да… Так всегда бывает!
  - Ты такой серьёзный и меланхоличный с ней, такой ироничный и важный… И вдруг…   
- Что же? 
- Тебе на голову выливается зловонное содержимое ночного горшка! Теперь оно неблаговидно свисает с полей твоей шляпы и стекает по великолепным длинным волосам… 
- Вот оно что! Как такое могло случиться?
  - Раньше здесь не было канализационной системы. Ночные горшки опустошались прямо через открытые окна – не важно, на чей просветлённый ум. В связи с этим безобразием все гондолы имели крышу. Пойдём, найдём Понте Диаболо?
  - Хорошо, что в наши дни ничто не помешает коварным соблазнителям юных прелестниц. Диаболо?
  - Мост Дьявола. Я оказываюсь на нём всякий раз, как приезжаю сюда. Буквально два месяца назад стояла, перегнувшись через его перила, и смотрела на грязную воду канала. У меня был жар. Мне было плохо. 

Ужас и глубочайшее внутреннее страдание в ней сменялись на ощущение безграничного счастья и полёта. За доли секунды всё переворачивалось вновь, приводя в изумление окружающих. Так же и теперь: последнюю ночь в Венеции она встречала лёжа на спине, разглядывая замысловатую люстру, висящую на потолке гостиничного номера, и чувствуя приятную тяжесть обнажённого тела своего друга. Её бёдра послушно отвечали на каждое его движение, то зажимаясь, то подмахивая ему навстречу. Она извивалась, как змея, облизывала пальцы его рук и стонала. Стон всё более переходил в крик, но ничто не могло заглушить равномерного шелеста моих клавиш. Напрасно ты полюбила его так сильно. Вы никогда не будете вместе. Я напишу для тебя совсем иную судьбу.

   Девушка поднялась с постели и взглянула на его распростёртое обнажённое тело. По красивой бледной груди юноши задумчиво прогуливался лунный свет. «Мы никогда не будем вместе», - прошептала она, и, чтобы ни одна живая душа не увидела наворачивающихся на её глаза слёз, быстро убежала в ванную комнату. Должно быть, она чувствовала, с каким изящным коварством я подбираю для слов самые омерзительные комбинации. Мне было скучно.
  - Если хочешь быть счастливой, то не заглядывай мне за плечо. Не читай то, что я пишу про тебя и других, и всякая победа, став непредсказуемой, будет куда радостней. Трагедия же причинит тебе боль лишь после своего возникновения… Не раньше…Попробуй.
  - Почему ты хочешь отнять у меня эту любовь?   
- Всё будет куда интересней. Любовь останется. Уйдёт только тот, кого ты любишь. 
- Он меня бросит? Но я же идеальная женщина… 
- Просто ты поймёшь, что он – не идеальный мужчина. 
- Это не оригинальная шутка.   
- Стремление к оригинальности вообще не оригинально.   

Она сидела на холодном кафеле абсолютно голая и вырезала маникюрными ножницами на левой руке свою последнюю боль – на память. Меня раздражало, когда она пыталась говорить со мной, но мне бесконечно нравилось за ней наблюдать. Я любовалась её растрёпанными волосами, потёкшей тушью, покрасневшими от плача верхней губой и глазами, её загорелыми круглыми коленками, всей этой физиологией, которую она в себе так ненавидела и так упрямо пыталась убить… какими-то ножницами. Моя милая маленькая Птичка, если бы ты знала, как ничтожен твой сегодняшний полёт в сравнении с тем, что ждёт тебя впереди… когда-нибудь ты узнаешь… и, взглянув на свою изуродованную левую руку, улыбнёшься. Улыбнёшься, вспомнив, что прежде хотела посвятить всю свою жизнь чьим-то голубым как небо глазам.

Обратный их путь вновь лежал через Германию. Бесконечные автобаны, отели, небольшие рестораны и закусочные, их мимолётное громкое счастье и её тихая постоянная боль – всё слилось в живописный калейдоскоп впечатлений, ярких статичных картинок с холста сумасшедшего сюрреалиста.
В Германии уже смеркалось, когда они погрузились на большой лайнер и, оставив машину где-то на нижних палубах, поднялись наверх. Из широкого окна их каюты была видна безмятежная морская чернота и удаляющиеся портовые огни.
- Мы на самой верхней палубе, детка… Всё, как ты хотела. Над нами только ресторан и звёздное небо.
- А под нами километры воды. Мне всегда бывает страшно в море.
- Даже, когда я рядом? – он сел на кровать и подтянул её к себе за ремень.
- Особенно, когда ты рядом!
- Ну давай же уже… ложись…
- Эгоистичный секс или порция свежего кефира перед сном?
- Я хочу тебя… - он рывком опрокинул девушку на простыни.
- Ну вот… ты порвал мне ремень.
- Я куплю тебе тысячу новых ремней, - привычным движением он запустил руку ей в трусики, - Ого… Там уже мокро. Моя девочка всегда готова… Моя самая лучшая девочка…

«Люби меня… Люби меня, пожалуйста… Люби меня по-настоящему, ведь нам так не долго осталось…Люби меня сильно… ведь я буду вспоминать об этом всю жизнь… - беззвучно лепетала она едва заметным движением губ, - Всю свою короткую, глупую жизнь…». Роскошные кроваво-красные маки распускали свои бутоны у неё под сердцем, и весь мир становился кроваво-красным… Он не целовал её шею, не теребил языком её жаждущие ласки твёрдые соски, он не называл её богиней, не смотрел восхищённо на её точёную фигурку, не считал её очаровательное личико произведением искусства великого мастера… Из-за этого она уйдёт от него однажды, но никогда не забудет его. Гордая маленькая Птичка.
- Ты совсем меня не любишь, - сказала она, пытаясь замаскировать досаду шутливыми интонациями.
- А ты меня любишь?
Она не ответила. Она села на него верхом, широко расставив ноги и явив ему свои влажные гостеприимные прелести, гладкие и розовые, как у девочки, искушённые, как у опытной жрицы любви. Облизав его подбородок и губы так по-животному, она опускалась всё ниже, покрывая поцелуями каждый сантиметр его кожи, и с каждым своим поцелуем она повторяла про себя одно единственное слово… «люблю… люблю». Девушка грела дыханием головку его эрегированного члена, вовсе не касаясь её сперва, и с удовольствием наблюдала, как качаются его бёдра и непроизвольно поднимаются выше, будто стараясь отыскать где-то в полумраке каюты её мягкий рот.
Когда она слегка дотронулась языком до его члена, по всему телу молодого человека пробежал характерный электрический разряд. Спустя мгновение его достоинство полностью погрузилось туда, куда так давно желало погрузиться, и началась ювелирная работа маленьких ручек, губ, языка и всей её огромной раненой моим капризом души. На музыкальном канале телевизора шла какая-то изумительная классика английского рока, огромный корабль слегка покачивался на чёрных волнах, а она с упоением насаживалась на его член, слушала его тихие и такие женственные стоны, от которых всё её существо бесконечно сходило с ума. Если бы он только мог представить, как она его любила… Если бы он только мог увидеть.
Временами она прерывалась
и опускалась куда-то ещё ниже – всем своим незамысловатым арсеналом девичьей природы и межгалактическим монолитом своего великолепного сердца, преисполненного любовью. Так много любви для одного человека – смертельная тяжесть. По дрожи в его теле она почувствовала, что близок финал, и тут же вновь обхватила губами его член, многократно увеличив темп своих ласк. Ей было жарко, на лбу девушки выступили капли пота – так же в прежние времена избавлялись от паучьего яда несмышлёные аборигены. Тарантелла – безумный танец смерти длинною в жизнь. Остановка означает конец. Фотографируй меня на память… Взрыв. Вспышка. Счастье. Вспышка. Глоток…
- Нет в этом мире лучшей любовницы… - прохрипел молодой человек, протягивая руки, чтоб обнять её.
- Правда? – она улыбалась – растрёпанная, красивая, сидящая на нём верхом.
- Я думал, что моя официальная пассия… Пока не встретил тебя…Но ты так и не ответила на мой вопрос.
- Какой же?
- Ты любишь меня?
Мгновенно спрыгнув с постели на пол, она начала одеваться.
- Ты куда? – поинтересовался он.
- На улицу… Хочу курить. Пойдёшь со мной?
- Не думаю… Я уже засыпаю. Далась тебе эта дурацкая привычка…
Она выбежала из каюты в длинный коридор и, промчавшись по красному ковру широкой лестницы с золочёными перилами, вскоре оказалась на самой верхней уличной палубе корабля. Все давно спали, и здесь не было ни души.
Прохладный морской ветер забрался ей зашиворот, припал к разгорячённой шее и заигрался в волосах. Она поспешно набросила на голову капюшон своей чёрной кофты и, облокотившись о металлическую ограду, закурила. Она снова плакала... Потом уставилась на чёрное как смоль небо. Я поняла – сейчас она заговорит со мной. С чего она решила, что я живу на небе…
- Он ничего не чувствует… Он ничего не понимает… Я ненавижу его.
- Не страшно. Получай удовольствие от этой боли. Однажды ты будешь скучать по ней, - ответила я.
- Когда мне будет в тысячи раз больней?
- Да… Например… Ты же не напрасно заглядываешь мне за плечо. Ты знаешь, что станется с тобой дальше.
- Скажи, зачем мне жить сейчас, если в будущем меня ожидает самое чудовищное несчастье, что может случиться с человеком на этой земле… Зачем я стою здесь, говорю с тобой? Зачем люблю тех, с кем мне не суждено быть вместе?
- Потому что ты очень красивая. Потому что твой тонкий чёрный силуэт, твоё заплаканное лицо, твои огромные глаза, заполненные слезами – третья стихия между воздухом и водой. Потому что ты – моё лучшее творение… Потому что я так хочу.
- Но однажды я стану старой… Не будет этой кипящей молодости, беспросветной пьяности, не будет вечно влажных трусиков, которые так нравятся мужчинам, не будет этой потрясающей глупости моей, которая так нравится тебе…
- Ты никогда не станешь старой. Искусство либо умирает молодым, либо живёт вечно.
- Я ненавижу тебя…
- Тогда прыгни. Посмотри вниз… волны и симпатичные белые барашки, выплывающие из-под винтов… Эти винты разрубят твоё дурацкое тело в кроваво-алкогольный фарш. Одна секунда, один шаг… и та самая свобода, о которой ты мечтаешь, бесконечное голубое небо его умилительных глаз. Давай…
Она садится на перила и, перекинув ноги на другую сторону борта, свешивается над морем.
- Задумалась, Птичка? Ждёшь, что твой принц хватится тебя и придёт сюда? Он спит.
- Ему совсем наплевать?
- Нет… не совсем. Просто он мужчина.
- Ты издеваешься?
- Именно. Ты всё равно не прыгнешь, а я напишу в скором времени занимательный эротический рассказ про какой-нибудь корабль…
- Что же мне делать… Как мне жить с этой болью? Зачем ты сочинила меня таким уродом? Зачем ты позволяешь мне читать свои истории задолго до того, как всё в них описанное успевает исполниться? Разве можно рождать дитя с единственной целью – чтоб оно мучилось?
- Бог именно так и поступает.
- Это сравнение тебе льстит… - она спрыгнула с перил и побежала обратно к своему спящему принцу.

Вскоре они разлетятся по разным странам, и их занимательное путешествие утонет навсегда в нелепых фотоальбомах и сочинениях на тему «как я провёл лето». Юноша приедет в холодный мрачный город своей подруги чуть позже, и она посадит его в свою машину, увезёт в какой-нибудь ресторан, но с сожалением заметит, что он больше не кладёт руку ей на колено, когда та за рулём. Спустя ещё некоторое время она не откликнется на его зов – из принципиальных соображений, о которых он никогда не узнает. Он разрушит её чувства своей ревностью и бесконечными упрёками, хотя она ни разу не успеет ему изменить. Она разрушит его чувства своей бесконечной гордыней.
Недолгие две недели моя Птичка будет плакать и напиваться в одиночестве крепким алкоголем, а потом мне станет тоскливо на это смотреть, и я отправлю её в новое душераздирающее путешествие. Нигде, ни с кем и никогда не останется она надолго, как бы того не желала порой. Полагаю, всему виной моё собственное глубочайшее уродство… Вы спросите, что ещё общего у меня с моей героиней… Да, ничего. Пожалуй, только банковские счета.
К сожалению, моё вдохновение подобно ветру, нескольким тактам грохочущей музыки из какого-нибудь ночного заведения, которые успевают долететь до ваших ушей, взбудоражить ум, но тут же растворяются в уличном шуме. Вы уходите прочь. Если я напишу о вас историю, значит, вы навсегда ушли прочь, в прошлое. К тому же на середине повествования я иногда теряю интерес к своим героям и комкаю их жизнь в несколько довольно скучных строк. Вот как всегда…
И прошло полтора года.