Корабль Вечность



     Моё долгожданное трансатлантическое путешествие к Новому Свету неумолимо приближается к своему концу, однако же, несмотря на все грандиозные литературные планы, c ним связанные, я лишь сейчас открыла свой потрёпанный блокнот и взялась за дело. Надеюсь, многоуважаемый читатель простит мне подобное промедление, будучи осведомлённым о сложившихся здесь обстоятельствах, которые я считаю своим долгом сейчас описать.
    Небу было угодно, чтобы я выросла в самых изумительных условиях любви и бесконечного достатка, но, даже прожив несколько десятилетий и не познав лишений ни в том, ни в другом, роскошь и изящество сложившейся на лайнере атмосферы не могли не удивить меня наиприятнейшим образом. Не уверена в том, что вам покажется занимательным через чур подробный рассказ о прелестях убранства данного корабля, так что ограничусь лишь деталями важными и необходимыми для того, чтобы не нарушить ход своего повествования.
   Апофеоз роскоши и благополучия, как правило, достигался в вечерние часы, когда нарядная и благоухающая модными ароматами публика собиралась на одной из верхних палуб, дабы вкушать изысканные яства, приготовленные лучшими поварами Европы, и пить дорогие алкогольные напитки. Вся церемония ежедневно сопровождалась концертной программой, разнообразной музыкой и танцами, которые продолжались до глубокой ночи, не позволяя скучать никому, даже человеку, знающему тяготы самой страшной бессонницы.
     Ваша покорная слуга завсегда была жертвой этого вполне аристократического недуга, однако свободное от сна время порой занимала далеко не аристократическим образом. Даже сейчас, когда я лежу в шезлонге на верхней палубе и вкушаю аромат океанского бриза, пропитанного лучами полуденного солнца, моя голова тяжела, а всё тело сковано томительной истомой, которая предполагает лёгкие угрызения совести и крайнюю степень удовлетворения в то же время – от минувшей ночи.
     В самый момент написания этих откровенных строк пред моим взором предстала прекрасная юная сеньорита в платье из тончайшего голубого шёлка, которая подошла к самому краю палубы и опёрлась о круглые перила, внимая красотам океанских просторов за бортом. Ветер играет в её длинных чёрных волосах и, по всей видимости, приносит ей наслаждение, сравнимое c теми, которым она предавалась прошлой ночью, и которые мне посчастливилось c ней разделить.
     На секунду закрыв глаза свои, я успела воскресить в памяти, которая, кстати сказать, не верна мне в последнее время, те прелестные картины, которыми были наполнены ночные часы нашего великолепного путешествия. Рядом c девушкой в голубом платье появился седовласый сеньор, её батюшка, успешный итальянский предприниматель, насколько мне было известно. Он взял её под руку, а она одарила его нежным взглядом своих изумительных чёрных глаз, которые, казалось, не скрывали ничего кроме возвышенной чистоты, добродетели и скромности. Увиденное обострило сладострастные чувства в моей душе, и я лениво перевернулась в своём шезлонге, подставив раскалённому солнечному шару другой бок. Ничто не приносило мне столько радости как обладание чужими тайнами.
     Не менее сладким было для меня воспоминание о моём довольно легкомысленном знакомстве c корабельным врачом, мужчиной средних лет и приятной наружности. Он кружил меня в танце c такой воздушной грацией накануне вечером, что ничуть не меньшую грацию ожидало от него моё задурманенное сознание и в постели. Без тени сомнения могу вас уверить – результат превзошёл мои самые смелые прогнозы насчёт этого утончённого голубоглазого господина – тем пируэтам, которые он вытворял на моём ложе, удовлетворяя сразу нескольких женщин, мог бы позавидовать искуснейший из акробатов и опытнейший из любовников.

     Когда замыкающаяся в гигантскую окружность линия соприкосновения бесконечного синего неба и не менее бесконечного океана наскучила мне, я отправилась в один из ресторанов c твёрдым намерением вкусить ароматного кофе и горячих, всегда свежих булочек. За соседним столиком c какими-то важными господами сидел мой ночной акробат, и серьёзные, должно быть,  мысли придавали его мужественному лицу ещё большую загадочную притягательность. Он был мрачен и молчалив, тёр пальцами свой нахмуренный лоб, теми пальцами, которыми совсем недавно так нежно ласкал мои плечи, теми пальцами, которыми, без сомнения, касался и куда менее привлекательных вещей в силу своей профессии. Я размешивала сахар на дне своей чашки c кофе, опустив взгляд, и неустанно посылая ему мысленное сообщение c просьбой посмотреть на меня. Посмотреть на меня сейчас. Во что бы то ни стало.
     Наконец он обратил на меня внимание, то внимание, которого мне было решительно мало: лишь заметив моё присутствие, он тот час отвернулся как ни в чём не бывало. Вскоре я встала из-за стола и прошествовала мимо них прочь, даже не взглянув на собравшихся мужчин. Не без удовольствия мне удалось подметить, что оживлённая беседа, которую вели товарищи моего героя, прекратилась в ту же секунду, как я повернулась к ним спиной. Я почувствовала, как их глаза бесшумно изучают изгибы моей обнажённой шеи, мои круглые плечи и подчёркнутую летним нарядом талию. Не оглядываясь и скрывая свою едва заметную улыбку, я вышла к огромной сверкающей лестнице… Настало время для послеобеденного сна.

     Сейчас, когда я продолжаю своё повествование, вновь светит солнце – c того момента, как я отложила рукопись, прошли, наверное, сутки. Ночь была настолько безумной, что лишь сейчас мне удалось разомкнуть веки. На белой простыни моей постели я обнаружила пятна крови, происхождение которых могу вспомнить c великим трудом, как и количество славного французского вина, выпитого мною накануне. Возможно, писательство как ничто другое поможет мне восстановить ход событий. Стоит попытаться, ибо, смею полагать, читателю не безынтересно, каким странным развлечениям предавалась знатная публика, собравшаяся на этом корабле.
    Моими соседями за вечерней трапезой оказалась очень приятная взрослая пара и их сын – рослый отрок, c мужественными чертами лица, но совершенно детским его выражением. Как выяснилось, эти господа занимались у себя на родине фарфоровым делом и ехали теперь навестить своего старшего сына, обжившегося уже по ту сторону океана.  Я представилась странствующей писательницей, кем, собственно, и являлась на тот момент.
     Мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы не отведать все представленные нам яства – здесь были нежнейшие салаты из морепродуктов, многочисленные холодные и горячие закуски, жареная рыба и упитанный поросёнок, разнообразные сыры и фрукты на десерт. Тяжесть в животе всегда влечёт за собой тяжесть мысли – явление совершенно неуместное, если вы отважились заниматься каким угодно творчеством. Зато алкоголя было выпито нами не мало, а к началу концертной программы мои новые друзья настолько захмелели, что совершенно перестали попрекать своего сына, когда тот опустошал очередной бокал белого вина. Вскоре юноша высказал желание отойти ко сну и покинул наш стол.
     Мне, искренне интересующейся всеми видами искусства, чуть позже было предложено отправиться в каюту моих новых знакомых, дабы лицезреть изумительные фарфоровые фигуры, которые они везли c собой на продажу. Я, не задумываясь, приняла это приглашение, но, увидев, что супруги всё более нежны друг к другу, а речи их всё более пикантны, решила пойти подышать свежим воздухом и оставить их на некоторое время наедине.
     Звёздная океанская ночь встретила меня тёплым ветром и бесконечным ощущением полёта. Я направилась к дальнему неприметному уголку верхней палубы, в котором так любила загорать в дневные часы, и там не без удивления обнаружила того самого юношу, который несколькими минутами ранее так поспешно покинул наш стол и отправился якобы в объятия Морфея. Юноша, обратив на меня внимание, занервничал и, бросив, как мне показалось, испуганный взгляд в мою сторону, что-то украдкой уронил за борт. Он стоял, высокий и широкоплечий, великолепный даже в некотором роде, смущённо прижавшись к перилам и сверля меня испепеляющим взором, молчал.
 - Я Вас отвлекла от какого-то важного занятия, полагаю? – спросила я, приближаясь к молодому человеку со своей традиционной полуулыбкой.
- Я… курил… - буркнул он себе под нос и разжал ладонь, в которой лежала пустая смятая пачка из-под папирос.
- Чем же я Вам помешала предаваться этой пагубной привычке и далее?
- Вдруг Вы расскажете родителям… Они не имеют о моей этой привычке ни малейшего понятия, и мне бы не хотелось, чтоб всё раскрылось.
- Можете быть спокойны, мой дорогой друг. Чужие тайны для меня всегда были дороже даже своих собственных, - c этими словами я подошла к юноше вплотную и, ненавязчиво прижавшись к нему, глянула через его плечо на чёрную бурлящую воду, - Ваша папироса теперь отправилась в кругосветное плаванье, боюсь, мы её не вернём.
    Потом я замолчала и, оставаясь в прежнем положении, склонила голову к его голове – он стоял неподвижно – увидела едва заметную пульсацию под смуглой кожей его красивой шеи. От белого накрахмаленного воротника его рубашки исходил приятный аромат, и, в сочетании c ароматом юности, океанских просторов и хмелем, одурманившим моё сознание, он определённо сводил меня c ума. Я отпрянула чуть назад и достала из своего маленького кошелёчка, обтянутого чёрным бархатом, пачку дорогих испанских папирос, купленных мною довольно давно при не менее пикантных обстоятельствах. Достав одну из них, я бесцеремонно вложила её в приоткрытые губы своего приятеля и прикурила ему.
- Эти папиросы Вам более к лицу. Ваше лицо… Отныне оно навсегда будет неразрывно связано c воспоминаниями об этой прекрасной ночи для меня. Мне, право, не ловко… Возможно, я выпила слишком много вина… Впрочем, вряд ли дело в этом. Честное слово, даже не знаю, как описать Вам то, что творится теперь у меня в душе… Вы сочтёте меня умалишённой, - опустив глаза, я отпрянула от него и закуталась в свою тонкую вечернюю накидку.
- Что же Вы чувствуете? Клянусь Вам хранить Вашу тайну так же, как Вы бы хранили мою… - он подошёл ближе и положил мне руки на плечи. Вряд ли он имел понятие, кто из нас на самом деле пьян.
     Будучи не в силах более удерживать свои страстные порывы и огонь желания, поглощающий меня изнутри, я прижалась к юноше всем телом и, почувствовав неукротимое буйство его нежной плоти под тонким слоем светлых льняных брюк, я впилась в его влажные губы своими. Секундная растерянность моего друга внезапно сменилась почти животной возбуждающей агрессией: его руки скользнули по моим бёдрам, поднимая юбки, после чего он властно развернул меня к себе спиной и прижал к холодным металлическим перилам, обрамлявшим весь периметр огромной верхней палубы. Тёплый океанский ветер играл в моих волосах и гладил по щекам, унося c собой в необозримую даль тихий стон мой, когда он вошёл в меня. Так, зажатая между стихиями в великолепные тиски, я получила около получаса неземного удовольствия, после чего никак не могла поверить в то, что мой юный любовник испытал подобную близость первый раз в жизни.
     Не обнаружив его родителей в зале для танцев, где веселье было как раз в самом разгаре, я направилась к их каюте на другую палубу. Проследовав по длинным узким коридорам корабля, которые всегда вселяли в меня благоговейный трепет своим мистицизмом, я нашла нужную мне дверь и к своему удивлению обнаружила её не запертой, - мешала ей закрыться предусмотрительно подложенная внизу пробка из-под шампанского.
     Негромко постучав, я заглянула в полумрак их просторной каюты. Зрелище, которое открылось моему взору, меня вряд ли сильно удивило, но, безусловно, вдохновило на новые подвиги: она, пышногрудая блондинка лет тридцати шести, сохранившая гладкую атласную кожу, свойственную юности, полностью обнажённая восседала на своём муже, запрокинув назад свою прелестную головку и покачиваясь в такт океанским волнам. Он взглянул на меня и жестом руки выразил своё желание, чтобы я к ним присоединилась.
     Я стала молча скидывать c себя вечерние наряды, не отрывая глаз от пленительного представления, которое разыгрывалось предо мной. «В самом деле, фарфоровые фигуры изысканной красоты», - мелькнула в моём сознании ироничная мысль. Когда я подошла к ним, обнажённая и уверенная в своих намерениях – о чём красноречиво свидетельствовала моя традиционная полуулыбка – блондинка, не покидая своего поста, склонилась ко мне, впилась ухоженными пальчиками в мои бёдра и подарила мне совершенно изумительный, горячий и влажный поцелуй – губы в губы. Почувствовав прикосновения её мягкого рта внизу живота своего, я невольно содрогнулась от внезапно нахлынувшей электрической волны, приятно сковавшей всё моё тело в лёгкой судороге. Она спрыгнула c огромного эрегированного органа своего мужа, прежде пронзавшего её роскошное тело, и принесла бутылку французского шампанского, которая была в ту же секунду открыта и извергла из себя фонтаны пены, оросившие нашу разгорячённую кожу приятной свежестью. Я сменила женщину на её посту в то время, как она вливала мне в рот шампанское прямо из бутылки, проливая его частично и проворно слизывая драгоценные капли c моей возбуждённой груди. Невероятное ощущение наполненности  посетило меня, приносившее ещё больше наслаждения, учитывая моё обладание новыми тайнами.
    Вскоре мужчина приподнял меня и, поставив на колени, возвысился за моей спиной, в то время как передо мной, прямо у моего раскрасневшегося лица предстала прекрасная алая роза его развратной, но такой божественной в своём разврате супруги. Я ласкала её, пожалуй, получая от этого процесса даже больше удовольствия, чем она сама, стонущая и изящно извивающаяся в моих руках. Тяжёлые удары, то быстрые, то медленные, то глубокие, то поверхностные, будто дразнящие, невероятного орудия, пронзавшего меня сзади, и запах шампанского в сочетании c тонким мускусом слились в единый апофеоз сладострастия, который продлился, как мне казалось, вечность и закончился опустошающим взрывом на утренней заре.
    Оставив своих любовников сладко спящими, я поднялась c постели, оделась и поправила причёску c твёрдым намерением отправиться к себе и отдаться в последний раз – в объятия Морфея. Однако, меня ожидал ещё один любопытный эпизод, который сейчас я вспоминаю не без труда. Поднимаясь по лестнице, ведущей на другую палубу, я встретила моего знакомого по прошлым страстям, корабельного врача, который поспешно спускался вниз и вид имел крайне озадаченный. Заметив меня, он ринулся в мою сторону, довольно грубо схватил меня за талию и повлёк за собой вниз, в ближайший коридор спящего корабля. Прижав там к стене моё измученное различными излишествами тело, наш целитель яростно зашипел мне на ухо следующие слова: «То, что я рассказал Вам минувшей ночью… перебрав рома… никто, слышите, никто не должен знать…». Мне не удалось сразу понять, о чём он толкует, и, вполне искренне улыбнувшись ему в ответ, я спросила:
- О чём Вы, мой дорогой? Что должно сохраниться в тайне?
- Не делайте вид, что не понимаете. Прежде всего, никто не должен знать о нашей связи, но ещё важнее то, чтобы ни одна живая душа на этом корабле не узнала об эпидемии.
- Той самой, что поразила бедняков, расположенных ниже ватерлинии? – в моей памяти картина начала проясняться. После безумного акта бушующей страсти, которой мы предавались c этим господином минувшей ночью, он поделился со мной своими переживаниями… На корабле обнаружилась некая чудовищная зараза, погубившая уже нескольких человек и лишившая рассудка добрую сотню прочих. Болезнь никак не удавалось диагностировать, но источником её, возможно, были крысы. Во избежание её распространения четыре нижние палубы, где проживали малообеспеченные путешественники, были надёжно закрыты на строжайший карантин. Никого не впускали к ним и не выпускали оттуда.
- Совершенно верно, моя распутная красавица. Мы во что бы то ни стало должны избежать паники на судне, хотя, признаюсь Вам честно, все основания для паники у нас имеются. За сутки, прошедшие c нашей сладострастной ночи, мы потеряли сорок восемь человек. Не совсем ясно, каким образом передаётся инфекция, поэтому мы были вынуждены закрыть нижние палубы и никого не допускать туда.
- Я понимаю… Если тайна раскроется, это ко всему прочему наихудшим образом скажется на репутации судоходной компании и повлечёт за собой немалые убытки.
- Ваша проницательность ничуть не уступает Вашей красоте, - он начал страстно целовать мою шею, но я решительно отстранила его.
- Я клянусь Вам именем своего единственного Бога, того Бога, которому воздаю жертвенные возлияния еженощно, - зашептала я, - я сохраню всё в секрете, но прошу Вас – проведите меня в Ваш лазарет на экскурсию за моё молчание.
- Вы сошли c ума!  - глаза мужчины загорелись огнём праведного негодования.
- Возможно и такое, но мне это просто необходимо. Я пишу книгу, а что может быть пагубней для всякого писательства, чем нехватка ярких образов и эмоций. Это моё единственное условие.
- Знал бы Ваш Бог, какой разрушительной силой обладает союз ума и красоты юной распутницы…
- Благодарю, сударь. Мой Бог в курсе. Так что? Вы согласны?
- Идёмте же. Осталось меньше получаса до восхода – последние минуты, когда ещё можно остаться незамеченными, - он взял меня за руку, и мы побежали вниз по пустынным коридорам и лестницам, в глубину, в огнедышащее чрево железного монстра, бороздящего всемогущую водную стихию, в ад.
     Мы остановились у большой металлической двери, закрытой на кодовый замок. Я почти физически чувствовала, что эта часть судна находится под водой: было как-то особенно душно и тревожно здесь, и слышался рёв работающих двигателей. Доктор достал из нагрудного кармана марлевые повязки, одну из которых одел сам, а другую, разумеется, водрузил мне на лицо. Затем он набрал нужный код и открыл дверь. «Только ничего не трогайте. Умоляю Вас», - шепнул он, и мы вошли.
    Убранство этой палубы настолько отличалось от того, что я привыкла видеть наверху, что у меня даже создалось впечатление, будто мы находимся на другом корабле вовсе. Коридоры казались особенно узкими и тёмными, не было здесь ни позолоты, ни больших красивых окон c видом на океанский рассвет, ни зеркал.
    Мы спустились ещё ниже и, достигнув последней палубы, вновь очутились перед запертой железной дверью.
- Всё, что было выше, зона особого риска, которая в настоящий момент находится под строжайшим карантином. Мужчины, женщины, дети, одним словом все, больные и здоровые, не имеют права покидать эту зону ни под каким предлогом. Провизия доставляется к ним отдельно, и питаются они, разумеется, тоже отдельно. Туда, куда мы c вами сейчас зайдём, отправляются люди c очевидными признаками заражения. Мы пытаемся облегчить их страдания всеми сподручными средствами, но это более чем затруднительно, поскольку c подобной симптоматикой никто из нашего медицинского персонала никогда не сталкивался прежде. За этой дверью люди умирают в ужасных мучениях, дети умирают… Зрелище не из самых приятных. Вы по-прежнему желаете это видеть?
- Да, разумеется, - отрезвлённая этим приключением, я продемонстрировала спутнику свою традиционную полуулыбку, которая, впрочем, была видна лишь в моих глазах, сверкающих над марлевой повязкой.
- Вы сумасшедший маленький дьявол. Что Вы делаете со мной…  - прошептал он, открывая дверь, - Умоляю, ничего… ничего не трогайте.

      Первое, на что я обратила внимание, когда мы погрузились в полумрак заставленного c обеих сторон койками коридора, был запах. Запах медикаментов, экскрементов, каких-то чудовищных нечистот, запах смерти. Больные, которым не хватило мест в каютах, располагались прямо здесь, кое-где по два человека на одну постель. Те, кому постелей не хватило, лежали у нас под ногами на пропитанных кровью матрасах.
- Всё начинается c лёгкого носового кровотечения, - пояснил мне шёпотом доктор, - которому мало кто уделяет особое внимание. Позже больные начинают страдать от головокружений, галлюцинаций, настоящего бреда, а кровотечения становятся фактически постоянными. Всё это усугубляется невероятным жаром и рвотой. Рвотные массы так же содержат в себе сгустки крови. На второй-третий день болезни наступает смерть. Видите этих людей? Большинство из них не доживут до заката солнца.
- Это чудовищно, мой дорогой друг. Что же могло послужить источником заражения?
- Катастрофа как раз и заключается в том, что мы никак не можем установить причину болезни, чтобы остановить её кошмарные последствия. У меня есть предположение, что это некий паразит, попавший в организм заболевших c едой или водой, возможно, через крыс, возможно, ещё каким-то таинственным путём, но на нижних палубах еда приготовлялась из тех же продуктов, что и те яства, которые мы вкушаем наверху.
- Тогда мы тоже должны были заболеть, - шепнула я своему спутнику, как вдруг чья-то рука вцепилась мне в лодыжку мёртвой хваткой. «Сатана пришёл! Это она во всём виновата!» - завопил лежащий на полу мужчина, чьё лицо было настолько изуродовано судорогой и испачкано запёкшейся кровью, что его даже невозможно было рассмотреть. В ужасе я отпрянула от него, не без труда высвободив свою ногу из оков.  Мужчина задёргался и начал извергать фонтаны тёмно-бардовой массы на и без того грязный пол. Стон, который стоял здесь и прежде, будто усилился.
- Говорил же я, нечего Вам здесь делать! Он умирает… Ускорьте шаг, прошу Вас… Хватит его разглядывать, - c этими словами доктор поспешно увёл меня из этого коридора и проводил в какое-то не менее любопытное помещение, - здесь прежде был склад. Мы переоборудовали его для того, чтобы разместить всех больных.
    Нам приходилось перешагивать через скорченные тела умирающих и уже умерших жертв таинственной эпидемии. Стон и вой здесь стояли такие, что заглушали шум двигателей и даже мои собственные мысли. Пол бы залит кровавой массой, которая, разлагаясь, источала самые красноречивые миазмы. Ребёнок, мальчик лет семи, срывал голос от плача, тряся крохотными ручками и пытаясь разбудить свою навеки уснувшую в этой грязи мать. Вскоре он закашлялся и упал плашмя, уткнувшись маленьким хорошеньким личиком в окровавленную щёку покойницы. Его тело продолжало биться в судороге от молчаливых рыданий. Какая-то старая женщина, увидев нас, даже поднялась cо своего матраса и вытянула тощую трясущуюся руку, больше походящую на ветку облетевшего дерева, указывая на меня пальцем. Она попыталась что-то сказать, но рвотные хрипы помешали ей это сделать. У одной из стен этого огромного, устланного сотнями тел, помещения стоял худощавый молодой человек, очевидно, ещё не дошедший до такого плачевного состояния как все остальные. На его бледном красивом лице сверкали безумием огромные чёрные глаза, которые я, пожалуй, запомню навеки.  В первые мгновения он стоял, сжавшись, обнимая самого себя и раскачиваясь так, что затылок его бился время от времени о холодную желтизну стен, но внезапно каким-то невероятным прыжком он преодолел добрый десяток стонущих смертников и оказался у моих ног.
- Заберите меня, прошу Вас! Заберите, куда пожелаете! – молодой человек стоял предо мной на коленях, сложа молитвенно ладони и плача, - я не хочу умирать в этом месте, когда совсем рядом шумит океан!
- Будет тебе океан, - ответил ему доктор, - но позже.
- Я не к Вам обращаюсь, смертник! Я говорю c самим Сатаной, которому обещаю свою душу, если он покажет мне океан в последний раз. Вы же все сдохнете, так и не увидев Нового Света…
- Кому нужна твоя уродливая душа… Пойдёмте, сударыня! Он бредит. Эти сумасшедшие утомили меня своими глупостями настолько, что я скоро сам стану идиотом, - c этими словами доктор поспешно вывел меня из лазарета, не позволяя останавливаться ни у одного из больных. Мы поднялись наверх. Уже взошло солнце.
   
    Остаток этого странного дня прошёл для меня в каком-то загадочном полузабытьи, которое лишило меня всяческих чувств и даже позволило на протяжении долгих минут неотрывно глядеть на солнечный диск, приобретающий постепенно всё более чёткие очертания. Воспоминания о прошлой ночи слились в многоцветный хоровод из контрастирующих по эмоциональному наполнению образов, похожих скорее на причудливый сон, чем на то, что бывает в действительности. Моё тело полностью расслаблено, сегодня оно не требует ни еды, ни питья, и почему-то всё чаще меня посещает ощущение, что я нахожусь в раю. Рядом со мной на шезлонге сидит черноглазый юноша, наконец поднявшийся из зловонной преисподней нижних палуб, он рисует океан. Если бы я умела рисовать, я бы нарисовала сейчас его самого, поскольку лишь я понимаю его потрясающую демоническую красоту. Однако, я не художник, я писатель, мои краски – слова, слова, которых никогда не хватило бы гению для того, чтобы описать увиденное мною. Юноша оборачивается и смотрит на меня. Его улыбка сияет так ярко, что солнцу стоило бы скрыться от зависти навечно.
- Ничего не бойся, - говорит он мне, - ад на земле.
- Рай тоже…
- Нет. Это мираж. Земной мираж, который подготавливает тебя к небу. То, что тебя ждёт, не сравнится по красоте c теми женщинами, которых ты целовала… не сравнится по вкусу c теми винами, которые ты пила, не сравнится по чистоте c твоей первой несчастной любовью…
   Мне показалось, что из глаз моих выступают слёзы, возможно, от длительного смотрения на свет.
- Смотри, смотри! – вскликнул юноша, - лучшие уходят первыми.
Прямо мимо нас прошествовала прелестная дочь итальянского предпринимателя в том самом нежно голубом платье. Она остановилась у перил на мгновение, потом перегнулась через них и бесшумно скользнула за борт, легко и спокойно, словно сорвавшийся c ветви осенний листок. Мы не двинулись c места.
- Почему она это сделала?
- Не знаю… Быть может, не смогла пережить своей нечистоты, - сказал мой друг и продолжил рисовать океан.
- А что скажет Бог такой как я?
- Только то скажет, что ты ему прикажешь сказать. Бог – это ты сама.
- Выходит, если я молюсь, то молюсь сама себе, если я раскаиваюсь, то раскаиваюсь перед собой же, если следую заповедям, то следую своим собственным заповедям… - сказала я, поразмыслив.
- Именно так. И сама себя судишь в итоге.
- А как же Библия? Как же Сын Божий? Это всё вымысел?
- Человеческий разум, как правило, не достигает совершенства, которое необходимо для того, чтобы веры в самого себя было достаточно для его существования. Здесь появляется некий иллюзорный идол, реципиент данной веры.
- Верить в Бога означает верить в самого себя…
- Да, потому что нет на самом деле никакого внешнего Бога, взирающего на тебя со стороны всевидящим глазом, это самообман, однако, некоторым немыслимо пережить осознание собственного одиночества во вселенной и свою собственную ответственность за всё, что c ними происходит. Человек слаб. Человек слаб, а всё существо его по природе своей стремится лишь к удовольствию.
- Так вот зачем нужна Библия…  - озвучила я ход собственных мыслей, - Получается, что дьявола тоже не существует?
- Не существует. Однако лишь страх наказания за стремление к удовольствию, излишнему исходя из свода писаных правил, останавливает человека от тотального самоуничтожения. Вседозволенность прекрасна, но лишь в руках мудрейших и сильнейших. Человек устроен иначе и ему необходимо другое: он боится дьявола, несущего расплату, верит в Бога, снимающего c него, человека, ответственность своим справедливым правосудием, и читает Библию, чтобы не забыть, что плохо, а что хорошо!
- И всё, чтобы скрыть свою истинную природу…
- К тебе это не относится. Ты любишь свою истинную природу. Она – твой единственный Бог, прекрасный и великодушный, - сказав это, мой друг закашлялся кровавым кашлем, захрипел, а худая грудь его, виднеющаяся из-под расстёгнутой рубашки, стала содрогаться от чудовищных спазмов.
- Ты не боишься смерти? – спросила я, дождавшись, пока его приступ прекратится.
- Нет, это лишь переход из одного состояние в другое. Так бывает всегда, всё во вселенной замыкается на самом себе, не начинаясь и не заканчиваясь. За летом следует осень, за осенью – зима, за зимой – весна, потом вновь наступает лето… Капли воды испаряются из океана и проливаются дождём на нашу землю, наполняя моря, реки и озёра, которые возвращают океану живительную влагу. Человек рождается, вырастает, взрослеет, стареет, умирает, рождается вновь. Планеты – то же самое…
- Люди боятся смерти, потому что боятся великого суда, за ней следующего, не понимая, что суд вершится на земле… ими же самими.
- Ещё люди боятся со смертью потерять то, что имеют на земле, не понимая, что на самом деле они ничего здесь не имеют… Всё, что нам даётся, даётся во временное пользование – предметы, ценности, одушевлённые существа, чувства к ним, собственное тело в конечном итоге! Не стоит излишне привязываться к этому всему… Не стоит развивать эгоизм до такой степени, что начинаешь бояться смерти – своей или своих близких. Впрочем, это пустое сотрясание воздуха. Эгоизм – это тоже часть человеческой природы, которую ты любишь.
- Я люблю… Я любила всегда и буду любить вечно, - произнеся эти пафосные речи, я улыбнулась и закрыла глаза, чтобы почувствовать, как заходящее алое солнце теребит своими лучами кончики моих ресниц.

     В тот вечер на корабле должны были состояться праздничный ужин c грандиозным размахом и особая концертная программа по случаю пятидесятилетнего юбилея Капитана. Я надела своё самое роскошное платье из чёрного бархата, усыпанного золотыми орнаментами, которое эффектно подчёркивало мою несколько утончившуюся за последние дни талию и гладкие бледные плечи. Волосы решила оставить распущенными – они струились до лопаток мягкими волнами тёмного шёлка. Стерев надушенным ватным тампоном кровоподтёки c шеи, я отправилась в главный ресторан.
    Здесь всё уже было в самом разгаре: играл оркестр, нарядные гости самых высоких чинов и званий, богатые купцы, предприниматели со своими жёнами и детьми располагались за многочисленными столами, прогибающимися от всевозможных лакомств. Сам Капитан, одетый в роскошную парадную форму, стоял на сцене посреди главного зала, принимая подарки и поздравительные речи. После того, как я, гордо прошествовав через весь зал, заняла место за своим столом, мой взгляд был прикован лишь к нему. Это был мужественный человек среднего роста c прекрасной осанкой и очень выразительными крупными чертами лица: высокий лоб его образовывал почти прямую линию c выдающимся носом, а из-под чёрных бровей сверкали потрясающим блеском и внутренним спокойствием глаза. Густые чёрные волосы Капитана серебрились на висках благородной сединой, и смуглая кожа его, обласканная океанскими ветрами, была покрыта незначительной сеточкой морщин – это был один из тех мужчин, которым, без сомнения, идёт их возраст. Я была очарована им.
    Официальная часть мероприятия завершилась, и многие гости уже пустились в пляс, прочие же продолжали предаваться чревоугодию за столами. Мне совсем не хотелось есть, а от выпитого за здоровье Капитана вина и моего лёгкого недомогания вскоре мне показалось, что земля просто уходит у меня из-под ног. Закончив несколько танцев c разнообразными кавалерами, пригласившими меня, я прислонилась к колонне, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание. Внезапно чьи-то сильные руки подхватили меня и повлекли за собой на наружную палубу.
- Вы больны! Вы представляете, какой угрозе Вы подвергаете нас всех, чёртова сумасшедшая! -  доктор кричал на меня и тряс меня за плечи, прижав к холодной стене.
- Здесь и без того болен каждый… И очень давно, - ответила я спокойно.
- Вы бредите! Я сейчас же отведу Вас в лазарет! Там освободилось много места за минувшие сутки…
- Доктор… У Вас в спине нож…
- Какого чёрта Вы несёте?! – машинально он поворачивается назад, где встречается взглядом c моим юным черноглазым философом, а я вонзаю ему в спину нож… Доктор падает к моим ногам замертво.
- Откуда у тебя эта штуковина, хулиганка? – спрашивает меня мой друг.
- Я предвидела такой ход событий. Хватит болтать, помоги мне выбросить его за борт.

    Как только я вернулась в зал, несколько отрезвлённая происшедшим и ободрённая ночной прохладой, сам Капитан тут же закружил меня в танце, отчего мне показалось, будто за моими плечами вырастают огромные бархатные крылья, отрывающие меня от земли и возносящие в грешное, но от этого ещё более прекрасное небо.
- Куда Вы отлучались, моя прелесть? Весь вечер не могу оторвать от Вас взгляд, а тут вдруг внезапное исчезновение, стоило мне уделить лишь каплю внимания одному министру, - он шептал эти слова мне на ухо, а я впитывала каждой клеточкой кожи своей его горячее дыхание.
- Решила подышать свежим воздухом… Возникла такая необходимость. Столько ведь было выпито тостов за Вас… Капитан…
- Пятьдесят лет бывает лишь раз в жизни, впрочем… любой момент случается лишь однажды, не так ли? Поэтому нужно особенно стараться сделать каждый из них прекрасным.
- Я могла бы сделать сегодняшний вечер ещё лучше для Вас, скажите? Мне бы этого очень хотелось.
- Вы? Вы можете всё! – сказал он и рассмеялся, излучая чистейший свет своей потрясающей жемчужной улыбкой.

      Спустя какой-нибудь час я уже танцевала свой самый волнующий танец, изгибаясь и раскачиваясь верхом на моём Капитане. Подобного ощущения безграничного счастья у меня не было никогда прежде, и я знала, что этот момент, бесценный и такой великолепный, продлится вечность. Я сама приняла решение сделать его таковым, не уповая ни на чьи более силы. Где-то внизу, будто бы близко, по-прежнему лилась изумительная музыка, а красивые разноцветные пары кружили по просторному залу, не зная ни горестей, ни лишений. Ещё ниже, на улице, обожжённые солнцем и закалённые атлантическими ветрами моряки сбрасывали за борт огромные чёрные мешки, предназначенные для отходов, в которых на сей раз находились отходы более чем необычного характера.
     Я решила не дожидаться своего превращения в эти самые злополучные отходы и, поцеловав утомлённого страстью Капитана в губы, вышла из его каюты в коридор. Под своими босыми ногами я увидела полчища крыс, омерзительных грызунов, бегущих куда-то, с тихим шелестом проносившихся мимо меня в неизвестном направлении. «Интересно, куда бегут крысы с тонущего корабля… Лучше бы им на него не попадать в принципе» - подумала я, но решила не придавать этому вопросу особого значения – возможно, не было в действительности никаких крыс.
     Я направилась в своё излюбленное место, то самое, укромное, где так любила загорать в дневные часы. Корабль сильно раскачивался из стороны в сторону, по всей видимости, приближался шторм, о чём помимо всего прочего свидетельствовали высокие волны и сверкающие лезвия молний где-то в черноте ночного неба. «Какая изумительная погода!» - подумала я и забралась на металлические перила. Тогда я увидела себя со стороны – тонкое обнажённое тело, трепещущее от природных волнений где-то на границе двух стихий. Мне показалось, что это очень красиво, и я, улыбаясь своей традиционной полуулыбкой, сорвалась вниз, легко и спокойно, словно осенний лист, час которого пробил.

- Ты не знаешь, куда идёт этот чёртов корабль? – спустя несколько дней спросила я у своего друга-философа, лениво переворачиваясь в шезлонге и подставляя полуденному солнцу другой бок.
- В Новый Свет, разумеется! А ты что, забыла, в какую сторону покупала билет? – засмеялся он, откладывая свои художества.
- Мне кажется, он идёт уже целую вечность…